?

Log in

No account? Create an account
(no subject)
в начале ни что и в конце ни что
soullll
dHrjqLqXdGkP15-03-14_18.10
P15-03-14_18.11
P15-03-14_18.11[01]
P15-03-14_18.12
P15-03-14_18.12[01]
P15-03-14_18.13[01]
P15-03-14_18.13[02]
P15-03-14_18.14
P15-03-14_18.14[01]
P15-03-14_18.15
P15-03-14_18.16
P15-03-14_18.17
P15-03-14_18.17[01]
P15-03-14_18.18
P15-03-14_18.18[01]
P15-03-14_18.18[02]
P15-03-14_18.18[03]
P15-03-14_18.19
P15-03-14_18.19[01]
P15-03-14_18.21
P15-03-14_18

Глухой Поэт России Иван Исаев
в начале ни что и в конце ни что
soullll
Смысл бытия? Космос тщеты
темен в окне над тахтой.
«Если не я,
если не ты,
если не мы, – кто?»
Сон наяву?
Злак или хвощ –
сеянное да пожнем.
Сердце болит – значит, живу.
Сердце болит – значит, живешь.
Сердце болит? – Живем!..
0_23ff_fbb9421c_L
zagashnik
lr08
загруженноеИван Исаев (07.07.1938-20.09.2005)

Потеря слуха в девятилетнем возрасте не стала для него препятствием к созданию стихов самой высокой пробы.
Он родился в деревне Малиновая Грива в Томской области. Окончил Литературный институт, работал в отделе поэзии журнала "Огонёк". Стихи Исаева печатались в периодике. Была известность в поэтических кругах Москвы. Но ни в коей мере нельзя назвать его успешным советским поэтом, как целый ряд его ровесников. Да и вышел у него в то время лишь один тоненький авторский сборник. Два других были изданы уже в постперестроечное время.
Пожалуй, Ивана Исаева можно сравнить с Николаем Рубцовым. Они были из одного поколения, родившихся накануне войны и увидевших ее трагедию обостренным детским зрением. Разница в возрасте у них была всего-то в два года. Взрослеть им пришлось гораздо раньше своих сверстников из следующих поколений – в "роковые" сороковые и переломные пятидесятые. Оба в столицу "вышагали" из глубинки: Рубцов – из вологодской, Исаев – из томской. У обоих поэтов есть пронзительные строки о детстве. У Николая Рубцова:

Мать умерла. Отец ушел на фронт.
Соседка злая не дает проходу.
Я смутно помню утро похорон
И за окошком скудную природу…

А Иван Исаев в своем стихотворении "Ласточки" создал запоминающийся образ птиц, своим появлением как бы несущих добрую весть:

Вовек не забыть, не избыть
те зимы бесхлебья, бесштанья,
как ждали мы в клетке избы
картавого их щебетанья!
Бывало, подняв кутерьму,
впорхнут из сеней – и за окна!
И мать хорошела: – К письму! –
и гасла: а вдруг похоронка…

При всей разнице образных систем и поэтических пристрастий (у Исаева – нет-нет, да и звучала "маяковская" нота) у обоих поэтов в стихах потаенно живет чувство русской грусти. И еще – глубокое понимание природы и какое-то нутряное почвенническое начало.

Иван Исаев любил и тонко чувствовал русскую природу. Сколько у него "лесных" стихотворений! Лес мыслит опушками или полянами. Именно на них растут самые крепкие деревья. Здесь больше света и, деревья, отойдя в сторону от своих собратьев в чаще, тянутся не только вверх, но и вширь. Они ниже ростом, но шире в плечах, коренастее. Да, они не порывая связи с лесом, являются его хранителями, сторожевыми... И еще, в ветреную погоду они, как дирижеры, задают некую ритмическую пульсацию, уходящую в пространство жестами всех своих ветвей.
Вот так и художники или поэты, всегда выступают на особицу, немного в отрыве от других людей. Таким был и поэт Иван Исаев. Кстати, он сам чувствовал некое сродство с древесной стихией. Недаром же в одном из стихотворений, где он рассуждает о смерти, просил, чтобы на могиле посадили деревце, и "непременно тополек..." Правда, для меня с образом Ивана Исаева, даже чисто внешне, связывались другие деревья – сосна или дубок. Они тоже стойкие, но по-другому. Пройдите сосновой просекой: как корабельно устремляются сосновые стволы вверх! А дуб, украшение наших лесов, в иную годину может и до весны не сбрасывать свою крону, словно кольчугу, заржавевшую в пространстве...

Иван Исаев был не только выдающимся поэтом, но и талантливым журналистом. Несколько лет возглавлял московскую газету "Мир глухих", потом работал в журнале "В едином строю". Много он сделал по воспитанию поэтического молодняка: консультировал начинающих поэтов, организовывал семинары, был бессменным художественным руководителем лито неслышащих поэтов "Камертон". А еще он составил и отредактировал несколько поэтических коллективных сборников стихов, в том числе масштабную "Антологию глухих поэтов".
Итоговая книга Ивана Исаева "Грамматика жизни", одним из составителей, которой мне довелось быть, вышла уже после смерти поэта в 2006 году. Тексты стихотворений приводятся именно по этому сборнику, включившему также воспоминания друзей поэта.

(Ярослав Пичугин)

Практически любой человек общества глухих России так или иначе слышал (или видел на жестах) знаменитое:

Крики радости, крики отчаянья
Несутся по земле родной,
Мы живем островами молчания,
Окружённые тишиной
Звуки, звуки кругом грассируют,
Но не слышит их тот, кто глух.
Наша слабость, стань нашей силою-
Силой разума, силой рук.

Эти берущие за душу стихи Ивана Александровича давно стали неофициальным гимном ВОГ, исполняемым на любом мало-мальски значимом празднике.
Ивана Исаева знали везде, везде он был и ничего не забывал в своих самобытных пронзительных стихотворениях.
Умер поэт, журналист, человек-самородок необычной и неровной судьбы, великолепный рассказчик. Байками от Исаева заслушивались в любой компании. Но мало кто понимал, какая ранимая душа скрывалась под напускной бравадой, шуточками к месту и не к месту, вечной готовностью пропустить рюмку-другую. По-настоящему он жил в своих стихах, в остальном нуждался мало.
А может, он не умер? Просто ушёл навсегда на свой Остров Молчания, куда нет доступа всем нам. Сам же когда-то заявил:

А я возьму и не умру,
Возьму и сделаюсь бессмертным,
Презрев предсмертную муру
С её обрядом несусветным!
Когда же грянет весть: «Иван!
Готов! …и только-то…годочка!»
И вы нагрянете – то вам
Достанется лишь оболочка.
Та разновидность тех оков,
О коих нечего терзаться.
А я – за тридевять веков,
Среди иных цивилизаций…

Мой брат Иван Исаев, поэт

Поэтами – не рождаются.
Поэтами – умирают.
Иван ИСАЕВ

Пожалуй, нет более неблагодарной услуги для поэта, чем попытка убедить читателей в том, что именно он – Поэт с большой буквы и заслуживает вечной славы и достойного места в тесном ряду корифеев российской изящной словесности. Иван Александрович, мой брат Ваня, был скромен в самооценке, уважал труд любого стихотворца, одинаково искренне восхищался удачным строфам – начинающего или маститого. Конечно, как и всякий смертный, радовался собственным публикациям.

У него было немало стихотворных подборок в журнале «Огонек» последнего, «советского» периода, и почти каждая публикация отмечалась годовой премией. Ваня не страдал головокружением при виде собственного портрета рядом с кумирами тех лет и живых классиков. Однако такую оценку редакции журнала считал скорее авансом, чем подлинным достижением. Поэтому он с большим чувством показывал мне отклики читателей, часто иронизируя над теми, кто не жалел эмоций восхищения. Да, окончательная оценка всегда за читателем. Я же хочу, пользуясь своим правом младшего брата и составителя, донести до современника лишь некоторые штрихи из нелегкой его судьбы.
Родился он в 1938 году в крошечной томской деревушке с поэтическим названием Малиновая Грива, ныне уже не существующей. Кстати, родители наши годом раньше перебрались сюда из села Красная Дубрава (сплошь поэзия!), что в Пензенской области. Малая родина, ее жители встречаются во многих его стихах. Именно там, в раннем возрасте, научился Ваня читать и писать. Вскоре случилась череда несчастий: в девять лет потерял слух, а вскоре и отца. С той поры он учился далеко от дома в спецшколах, без какой-либо помощи из дома, поражая вех страстью к учебе и отличными оценками. Сверстники на жестовом языке звали его Ваня-книжка.
После техникума работал на заводе конструктором. Не скажу, что здесь он отбывал трудовую повинность. Принятый коллективом, он, не скрывая своих стремлений, настойчиво готовился к поступлению в Литературный институт имени А.М. Горького. В 1973 году Ваня первым их неслышащих получил диплом об его окончании. Теперь он полностью до конца дней отдался литературной работе. Особенно много занимался с глухими коллегами, ступившими на стихотворную стезю. 20 сентября 1995 года брат скоропостижно умер.
При жизни ему удалось издать три небольших сборника. В посмертной книге «Грамматика жизни» собраны почти все его стихи, а друзья поделились воспоминаниями. Хорошая книжка получилась, но, увы, ее тираж настолько мал, что сразу же стала библиографической редкостью. В этом сборнике собраны в основном лирические стихи. Может быть, и кое-кто из вас, дорогие читатели, найдет строки, созвучные вашей душе. Именно об этом мечтал мой брат.

Алексей ИСАЕВ

СЕРДЦЕ БОЛИТ
Смысл бытия? Космос тщеты
темен в окне над тахтой.
«Если не я,
если не ты,
если не мы, – кто?»

Сон наяву?
Злак или хвощ –
сеянное да пожнем.
Сердце болит – значит, живу.
Сердце болит – значит, живешь.
Сердце болит? – Живем!


ПОСЛЕДНЯЯ СКАЗКА
Всё – и новых сказочек не будет.
Век таков, что более они
не навеют сон и не разбудят
никого из телеребятни.

Жизнь за тех, кто с хваткою практичной,
с трезвым отношеньем к бытию.
Где уж тут натуре поэтичной
веру исповедовать свою!

Хорошо рассудочным и дошлым:
нищий духом, сказано, блажен.
Но ведь кто-то непременно должен
позаботиться и о душе.

Кто-то должен жертвою извечной
в самообнажении гореть,
чтобы этот мир очеловеченный
был очеловеченным и впредь.

Никому – ни дьяволу, ни Богу –
не доверю собственных вериг.
Выхожу с поэтом на дорогу…
Да, звезда с звездою говорит!

Все, как встарь, в тумане закоулка:
плач сердец да скрип земной оси.
Сивка-бурка, вещая каурка,
встань передо мною! Унеси…


СТИХИ О ЧУДЕ

Среди лопухов над завалинкой
вечерняя спит тишина.
Лишь я, белобрысый и маленький,
томлюсь на задворках без сна.

В штанишках, росой измусоленных,
босой, я к заплоту прирос:
над звездами спелых подсолнухов
нависли подсолнухи звезд!

Да сколько же их, переменчивых,
повысыпала высота!..
Одно из мерцающих семечек
вдруг выпало из решета…

Что может быть в космосе дивнее:
былинка пылинку нашла
и песнью зажглась лебединою
и пала к стопам малыша!

Скользнула –
как будто пригрезилась.
То был мне тот знак неземной:
я мечен звездою, что врезалась
в подсолнухи рядом со мной.

Я видел звезду, догоревшую
у ног моих – и на миру
судьбину свою небезгрешную
в свидетели чуда беру.

НА ПОРОГЕ

Литинституту им. А.М.Горького

Особняк на Тверском бульваре,
желтизна знаменитых стен…
Уповали мы, уповали
на него – и остались с тем.

Шли – стихи и надежды в сердце,
искры божьи в очах – лишь тронь!..
Только Герцен, кремневый Герцен
не спешил высекать огонь.

Обольщайся, моли, надейся –
было, есть и пребудет впредь:
чтобы песня осталась песней –
надо в ней самому сгореть.

Чирк – и в небо кометой дивной!
Чирк – и жизнь в предпоследний слог –
той единственной, лебединой,
остающейся после слов…

Или – или. Тавро конкреций
на стихе, на судьбе, на устах.
Особняк. Неподкупный Герцен.
Дверь. «Надежду, входя, оставь».

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ

Море уходит вспять,
Море уходит спать…
Вл. Маяковский

Итак, всё – прошлое, всё – бывшее…
Удар в борьбе не предусмотренный –
и он, как море отштормившее,
лежал в гробу, вконец измотанный.

Он утопал в цветочном сахаре.
А те вились, как осы, около,
одни из них протяжно ахали,
другие же прилежно охали.

Послушать их – друзья-приятели!
А дай им волю, тем же вечером
они б стихи его упрятали,
как самого на Новодевичьем…

Да где им! Жив он, неприкаянный!
Он, жизнью призванный и позванный,
Поднялся в рост на глыбе каменной –
все тот же – гордый,
грозный,
бронзовый!

Напрасно недруги стараются,
впустую пальцем в небо тычутся.
Поэты в тридцать лет стреляются,
Но умирают
разве в тысячу!..

МАЯКОВСКИЙ

Исчадье и рая, и ада –
радиоактивный певец:
период полураспада –
на счет пораженных сердец…

ПУШКИН
Дистих

1.Первая бессонница

Тут у нас молдованно…
А.С.Пушкин – Н.И.Гнедичу.
27 июня 1822г.

Так просто, без причин
обычно мы ворчим.
Но если уж кричим мы,
на это есть причины.
…Перо грызу. Креплюсь.
Зубами лишь скриплю.

Ему сегодня молдаванно.
И он, нахохлясь петушком
на жестком валике дивана,
в окно уставился тишком.

Лицей и громкая известность,
забавы света – и рескрипт…
Спит во младенчестве словесность,
лишь он с Овидием не спит.

Да на одной минорной ноте
ночных видений хоровод…
Сидит певец. Кусает ногти.
И смутно чувствует: вот-вот!..

Вот-вот потребует поэта
к священной жертве Аполлон:
летучим пламенем рассвета
восток еще не опален,
а над кудрявою вершиной
зарозовели сизари….
Поэта профиль петушиный
на фоне утренней зари!

Что виделось в дали миндальной,
за руд сибирских глубиной?
С его строкой исповедальной
от сна воспрянул край родной!

Пусть на коне деспот всесильный –
не в силах он глаголом жечь!
… Всходило солнце над Россией
и гасли свечи всех предтеч.

2. В Михайловском

Разбежался – и ласточкой сходу,
лихо вынырнул – шуму-то, брызг!..
лег крестом на упругую воду
и поплыл по течению вниз.

До чего же понятлива Сороть,
приласкала, смывает года…
Нет уж, их никому не рассорить
и водой не разлить никогда.

Ни столицы, ни скуки салонов, –
слившись с вольной волною, плыви!
не в салоне – в крестьянской соломе
барчуки приобщались любви.

Не в салоне, а здесь, под соломой
познавалась родимая речь –
сразу сладостною и соленой,
и способной глаголом обжечь!

Дар творить – значит, не вытворяться.
Гордым будь – только не возгордись.
Сквозь налет родового дворянства
прозревается демократизм.

Кровь играет, зовет куролесить.
Разум требует лада письма.
Десять лет впереди, целых десять!
А за ними – и вечность сама.

Так чего бы – орел или решка? –
и судьбу ему не испытать
и стихом, и любовью, и речкой,
той, которой черней не сыскать…

Будет все. А пока же каликой
Сороть тихо струится окрест
и несет по дороге к Великой
ей судьбою дарованный крест…


* * *

Когда невольник чести пал,
боль от утраты пересиля,
не царь ему долги списал –
их на себя взяла Россия.

СНЕГИРИ

Все трудней и меньше пишется,
а напишешь –
сорт не тот.
Как от вида водки – спившихся,
от строки меня трясет.

Опупевши от безвкусицы,
в телик
свой вперяю взгляд¬
словно бабочки-капустницы,
балеринки мельтешат.

Вырубаю аэробику
и занудливый синклит…
Может, лучше в позе Бобика
у окошка поскулить?

Подхожу –
и точно на руки
пало счастье лотерей:
с веток светятся фонарики
красногрудых снегирей!

Знай, насвистывают с дерева:
«Что не весел, Ивасёк?
Ведь не всё еще потеряно,
ведь еще не всё, не всё…»

* * *

Я в долгу…
Вл. Маяковский

Что за дошлость у них,
что за должность!
Как январь,
так из ЖЭКа меня
погасить призывают задолженность
по квартплате –
до судного дня.

И кассирша, смахнув равнодушно
мелочишку рублей и монет,
книжку тискает, словно несушку
проверяет:
с яйцом али нет?

Фиолетовые от копирки
пальцы мечутся только держись…
Если б ведала кошка-копилка,
сколько мы задолжали за жизнь!

…Ясно-солнышко, травка, водица –
володей, куролесь, матерей…
И платить нам и не расплатиться
за божественный дар матерей.

Обелиск под звездой золотится
на пригорке, в разливе овсов.
И платить нам и не расплатиться
за короткие судьбы отцов.

Сердце тает,
как райская птица,
распевает про радость и боль…
И платить нам и не расплатиться
за сладчайшую муку – любовь.

И когда мы деревья сажаем,
и рожаем когда сыновей,
мы всего лишь потомству ссужаем ¬
из наследственной доли своей.

Набегает, итожась, задолженность,
только ЖЭК наш пока под замком…
Что за должность у нас, что за должность
проживать на земле должником!..

ВСЕМИРНОЕ ТЯГОТЕНИЕ

Как магнитом лезвия,
тянет повелительно
молодежь к поэзии,
стариков – к политике;
к праздничной наружности,
к празднику способностей,
к осознанью нужности
в Жизни жизни собственной…

* * *

Часовщик, мой кудесник-Хоттабыч,
поколдуй, вот тебе циферблат:
передвинь мои годы хотя бы
на десяток делений назад.

Пусть не в юность, а малость постарше
перебрось чудом чар и пружин,
часовщик, понимаешь ли, старче,
я, по сути, еще и не жил.

Сколько помню себя, все куда-то
сам спешил и других торопил,
лишь мелькали за датою дата
да пускались года на распыл…

В гору шел налегке, безмятежен,
про себя лишь, как тетерев, пел.
Оглянулся – да я же и не жил
и свое долюбить не успел.

Ни кола, ни двора, ни машины…
Что багажник?! Загашник-то пуст!
А уже и седины вершины,
и за нею, как водится, спуск.

Часовщик, ты умеешь кудесить.
Поколдуй же, сутул и носат,
передвинь мои годы на десять
или двадцать делений назад.

Ну чего тебе стоит, мудрейший!
Удружи мне – отблагодарю.
Я ошибки и промахи взвешу
и судьбину свою… повторю.

СЫНКИ-СТИХИ

Сами, или же их просто стырили,
утекут со мной навсегда
эти стылые и постылые,
мною прожитые года.

Я не знаю, как это выразить,
знаю лишь: должон на веку
дом построить, осину вырастить
и оставить… с пенькой сынку…

И хоромы-то мной отгроханы –
не видать за оградой стрехи,
и три яблоньки возле, крохами…
А сынков заменили стихи.

Избежал, значит, гнева божьего.
Только сердцу никак не остыть,
Что б еще отчебучить похожего
и потомки смогли простить.

«И живу, и на жизнь уповаю…»
* * *
И живу, и на жизнь уповаю,
и надеюсь на слово «пока!»
За луну, за луну уплывают
перламутровые облака.

За луну в тишину улетают
позывные щемящей души…
Подышу,
полюблю,
поплутаю.
А растаю –
тужить не тужи!

«Был – и нет…» –
никогда не случится.
Был – и буду!
Вернусь, загляну,
объясню, что пришлось отлучиться,
лишь на жизнь
за Луну, за Луну…

* * *
Температура по Кельвину,
температура по Цельсию…
Где ж та шкала каления,
по коей пытают поэзию?

Может быть точка кипения
точкою замерзания? –
Нет и не будет пения
истинного без дерзания!

Песнью от века гражданскою
милуют и карают.
Поэтами – не рождаются.
Поэтами – умирают.

* * *
Себя считая жертвой невезучести,
завидовал я подвигу Бетховена,
по глупости не ведая об участи,
что мне судьбою в жизни уготована.

Теперь, когда ни жалкого созвучия
в моих ушах,
я понял тайну гения:
Жизнь – это счастье,
Счастье – дело случая,
а случай жить – себя преодоление…
ТВОРЧЕСТВО

Так просто, без причин
мы изредка кричим.
Но если уж кричим мы,
на это есть причины.

…Я не кричу, креплюсь –
зубами лишь скриплю.

СВЕТ В ОКНЕ

Г.М.Лукиных
Скверик Сретенки,
наш тупичок,
свет в редакторском,
главном окошке…
Не вчера ли мы на огонек
вечерами слетались, как мошки?

О пороги дороги большой,
вера в синюю птицу удачи!
Шли – по паре стишков за душой.
Уходили – без них, да богаче.

Уходили мы из тупика
за неписанной жизни страницей…
Обернемся-ка издалека:
то окно продолжает светиться!

Светит нам сквозь туманы и явь,
забуревшим в житейских науках.
Наши музы давно при мужьях,
а иные уже и при внуках.

Значит, спета заглавная песнь!
Ну а мы-то? Как стежки-дорожки?
Все при деле. Все вроде бы есть.
Не хватает лишь света в окошке.

НАТАЛИ

Все пройти – расцвет и увяданье,
Все снести – и славу, и хулу
И за все как светлое преданье
Обрести покой в своем углу.

Однозначная стезя людская
Каждого пытает – кто же ты?
Под плитой могильною – Ланская,
Над плитою – Гений красоты.

Взгляд с косинкой, прядок завитушки
Вспомни – и печали утоли.
И за вздохом вдохновенья – Пушкин! –
Ощутишь, как выдох – Натали…

* * *
Вечерами на безлюдье
для меня деревья – люди.
Много ль надо человеку?
Подойти, потрогать ветку,
ствол погладить, опереться,
помолчать о том, что в сердце,
повздыхать, чего не будет
и – назад,
туда, где люди…

НЕУЖЕЛИ?

К.И. Чуковскому
Лишь забудусь –
из тумана
возникает, как на снимке:
у стола притихла мама,
На скамье соседки сникли.

А напротив, не мигая,
загляделась тетка Нинка,
как кругами, все кругами
надрывается пластинка.

Отзываясь звоном в теле,
прорываясь с паром в сени:
«Неужели,
в самом деле
все сгорели карусели?»

Что мне было до вопроса –
я мечтал, прижавшись к маме,
как отец с войны вернется
в галифе и с орденами!

А над нами в томском небе
грозно знаменья горели,
точно высь была во гневе…
Неужели? В самом деле?

Было так невыносимо
что, собою не владея,
патефону, как гусыне,
мать сворачивала шею.

Звуки резко замирали.
Но под всхлипы и сморканье,
по спирали, по спирали
продолжалось, не смолкая,
продолжалось на пределе,
с неотвязностью идеи:
«Неужели,
в самом деле?
Неужели?!
В самом деле?!»

Так звучало, точно вещим
этим гласом вопрошала
и судьба сибирских женщин,
и судьба земного шара.

…Молода она, стара ли,
жизнь идет, в подъеме плавном
по спирали, по спирали,
повторяясь в самом главном.

Дети – деды,
деды – дети,
друг за другом, к вешке вешка…
Неужели, в самом деле
так и будет вековечно?

И ни крови, и ни гари?
Или снова чья-то Нинка
заглядится, как кругами
надрывается пластинка?

А за нею потихоньку,
теребя кофтенок складки,
вновь приникнут к патефону
горемычные солдатки.

Все до срока поседелы,
все с лица как будто серы.
Неужели, в самом деле
все сгорели карусели?

ВОЗВРАЩЕНИЕ

Вот и исток!
Наконец-то мы дома…
Отчая сторона!
Зелень долины, синь окоема.
неба голубизна…

Ластится лайкой ветер игривый,
льнет луговая трава.
Этой вот самой малиновой гривой
грезить нам –
в силу родства.

Где бы ни жил я, где бы я ни был,
сызмальства это во мне –
вкус испеченного матерью хлеба,
пот на отцовской спине.

Запах сгоревшего давнего сладок.
Вспомним-ка: именно здесь
острые крылышки детских лопаток
стали по далям зудеть!

И оперились мы, и улетели,
каждый в свой срок, кто куда,
все одолели,
одно не сумели:
тягу родного гнезда.

Родина, отчина!
Стежки-дорожки
правят потемками лет
на огонек негасимый в окошке
дома, которого нет…

В ДЕТСТВО

Как хорошо-то, боже мой,
Вернуться затемно домой,
Когда сестра и младший брат
Без задних ног валетом спят,
Лишь мама да ее шитье.
«Вернулся, горюшко мое!
Видал бы папа…Руки мой…»
Как хорошо-то, боже мой,
Когда с загнетки снят кулеш
И забелён – «Садись, поешь…» –
И уплетается, пока
В вихрах запуталась рука…

Как хорошо-то, боже мой,
Вернуться памятью домой!

* * *
Память – соль на рану:
вспомнил – засаднило.
«Мама мыла раму».
«Раму мама мыла».

И в наклон, и прямо
перышко скрипело:
«Раму мыла мама».
И тихонько пела.

Обопрусь о раму –
что там, в поднебесьи?
Снова вижу маму.
Да не вспомню песни…

КОРНИ

Памяти матери

Эту ель четверть века назад
посадили мы в ноги отцу.
Был росток с локоток – не признать
в этой заматеревшей громадине,
раздалась – вот и корни
пришлось подрубать по торцу,
когда рыли могилу для матери.

Точно жилы лежат –
узловаты, темны, с бахромой…
Над одним нагибаюсь, тяну
и ладонь свежей глиною пачкаю,
отпускаю и вдруг оступаюсь,
словно хромой…
Хорошо им пока,
обезболенным зимнею спячкою.

Снег есть снег. Он укроет и всходы,
и дряхлые пни.
Этот холмик. И их:
коротайте себе и не сетуйте!..
Но настанет весна.
Но проснутся от боли они
и спросонок потянутся к маме,
а матушки, детушки, нетути…

Мы отныне одни.
Под усердные взмахи лопат,
милосердная участь которых –
управиться молча и засветло –
срезов желтых зрачки
не мигая глядят и глядят…
Только что разглядишь –
все смолой накипевшею застило.
http://www.deafnet.ru/info.phtml?c=370
http://www.zodiack.n...u/zagashnik.pdf